Раннее творчество 1813-1820


Первые из достоверно известных нам произведении Пушкина относятся к 1813 г. и свидетельствуют уже о периоде зрелого ученичества.
Французская культура poesie fugitive, царившая в доме Пушкиных, борьба карамзинистов с архаиками, в которой юный поэт не колеблясь избрал стан первых, молодость, влекущая к чувственным наслаждениям, — все это пред­определило выбор поэтической школы в творчестве Пуш­кина самого раннего периода. Это была школа легкой поэзии, во Франции пережившая расцвет в конце XVIII в.
Аллегорическим языком внеиндивидуального восприя­тия жизни ранняя лирика Пушкина повествует о судьбе «человеческой»

И ты любезный друг, оставил,
Надежну пристань тишины,
Челнок свой весело направил
По влаге бурной глубины;
Судьба на руль уже склонилась.
Спокойно светят небеса,
Ладья крылатая пустилась —
Расправит счастье паруса.
Дай бог, чтоб грозной непогоды
Вблизи ты ужас не видал,
Чтоб бурный вихорь не вздувал
Под челноком шумящи воды.

Конечно, при этом в стихотворениях Пушкина нередко проскальзывают и реальные приметы жизни, но инерция стиля явно сильнее живых впечатлений:

Мне видится мое селенье,
Мое Захарово; оно
С заборами в реке волнистой,
С мостом и рощею тенистой
Зерцалом вод отражено.
На холме домик мой;с балкона
Могу сойти в веселый сад.
Где вместе Флора и Помона
Цветы с плодами нам дарят.

Отметим еще одну черту ранней поэзии Пушкина, на которую обратил внимание в связи с поэмой «Монах» Б. В. Томашевский: «Характерна одна особенность ранней поэмы Пушкина, отсутствующая или почти отсутствующая в его позднейших произведениях, — это внимание, уделен­ное им живописи. Перед нами целый список имен худож­ников — Рафаэль, Корреджо, Тициан, Альбани, Верне (Жозеф — маринист), Пуссен, Рубенс»
Эта особенность, присущая и другим ранним произ­ведениям Пушкина, нам кажется знаменательной. Обраще­ние к жизни не непосредственной, но уже преобразованной искусством мы можем отметить и в таких стихотворениях, как «К живописцу», «Гроб Анакреона», «Фиал Анакреона». В том же значении выступают постоянные обра­щения юного поэта к «парнасским жрецам», — значитель­ная часть пушкинских стихотворений 1813—1816 гг. пред­ставляет собою настойчивое определение тех литературных образцов, которым собирается следовать поэт, причем даже из поэзии любимого Батюшкова отбираются лишь произ­ведения, принадлежащие к эпикурейской струе его твор­чества.
Сказанному выше, на первый взгляд, противоречит наличие в раннем творчестве Пушкина произведений, жанры которых выходят за пределы «легкой поэзии». Б. В. Томашевский, например, склонялся к тому, чтобы определять господствующие тенденции раннего творчества Пушкина по «капитальным» его произведениям (т. е. относящимся к жанрам поэмы, повести, комедии). Между тем не случайно эти произведения не были доведены до конца и, как правило, оборваны в самом начале работы над ними. Дело здесь не в недостатке мастерства, не позволяющего справиться с «большой формой», — скорее, Пушкин быстро охладевал к подобным замыслам потому, что они в ту пору не вполне его удовлетворяли."
Тем не менее приверженность Пушкина к подобным замыслам, хотя эти произведения не были доведены до конца, была. Очевидно, не случайной.
«Высокие» героические темы ("Александру", "Принцу Оранскому", «Воспоминания в Царском Селе»), а также сатирические мотивы (гражданского накала — «Лици-нию» и в литературно-пародийном варианте — «Тень Фонвизина») возникают в творчестве Пушкина как отзвук событий эпохи и обнаруживают уже в ту пору некие потенции его творчества, пока еще в полной мере не распитые именно в силу его сосредоточенности на эпику­рейских темах, которые осмысляются как главное па-значение поэзии.
Говоря о ранних стихах Пушкина как о стилизациях, ориентирующихся на образцы легкой поэзии, необходимо подчеркнуть, что механизм такого рода стилизаций был достаточно сложен. В этом отношении показательно стихо­творение «Казак» (1814), которое в автографе помечено «С малороссийского», а в копии лицейского товарища Пушкина Горчакова содержит указание на источник — «Ехал козаче и пр.». Здесь имеется в виду песня Маруси из оперы-водевиля А. А. Шаховского «Казак-стихотворец» (1812). Kоторая, между прочим, с сочувствием отмечена Пушкиным в статье «Мои мысли о Шахов­ском» (при общей отрицательной оценке водевиля). Однако эта песня дает Пушкину только тему. Но не сюжет:

Ехав казак за Дунай.
Сказав дивчине: прощай.
Вы, коники вороненьки.
Несите да гуляй …

Следует упомянуть еще один «образец», на который Пушкин ориентируется в данном случае, — мы находим указание на этот счет в самом пушкинском тексте: «Верь, коханочка, пустое; Ложный страх отбрось». «Лож­ный страх» — название стихотворения Батюшкова (подра­жание Нарни); у него же имеется и стихотворение «Раз­лука», сюжетно напоминающее пушкинское стихотворение не в меньшей степени, нежели народная песня. Обратим внимание на жанр стихотворения, в ранних копиях назван­ного «балладой». Фантастический элемент, обязательный для этого жанра в его романтической разновидности, раннему Пушкину чужд, - от этого жанра он берет пока его эпико-драматическое начало. Уже в раннюю лицейскую пору Пушкин достигает в своем творчестве вполне профессионального уровня — он не просто мальчик, подающий большие надежды, но и заметный поэт своего времени, чьи произведения печата­ются в журналах, входят в состав сборников образцовых российских стихотворений («Александру», «Воспомина­ния в Царском Селе», «Наполеон на Эльбе») и даже проникают в устную песенную традицию («Романс», «Казак» ) Можно ли в ту пору говорить об оригинальных чертах пушкинской поэзии? Нам кажется, что эта оригинальность обнаруживается в пристрастной разработке некоторых традиционных мотивов.
Характерна и примеряемая Пушкиным в его ранних стихах поэтическая маска — маска не просто философа-ленивца, по «монаха», «чернеца», «расстриги», мечтаю­щего о земных радостях. Эта маска до некоторой степени отражает реальные лицейские впечатления, но важно подчеркнуть, что вместе с тем она отражает и пафос пушкин­ской поэзии, не только жизнелюбивой, но и свободо­любивой.
В 1816 г. характер лирики Пушкина претерпевает существенные изменения. Элегия становится основным пушкинским жанром. Само по себе это обстоятельство не противоречило принципам легкой поэзии -- напротив, именно она возродила элегию в новом качестве, насытив ее меланхолическими переживаниями, мотивами неудовле­творенности жизнью, недостижимости идеалов. Но то, что на первых порах пушкинская муза становится по преиму­ществу элегической, свидетельствовало не просто о жанро­вом обогащении поэзии Пушкина. В соответствии с новым мироощущением меняется весь колорит пушкинской поэ­зии: «луны туманный луч», «глас ночной», «печальная тьма лесов», «немая ночи мгла» сменяют «златые дни. Златые ночи». К стихотворениям Пушкина конца 1816 г. вполне применима характеристика, данная им поэзии Ленского: «Так он писал темно и вяло, Что романтизмом мы зовем. Хоть романтизма тут нимало. Не вижу я». 13 полном соответствии с пушкинским определением мы и сейчас должны признать со значительными оговорками романтическое качество подобной поэзии: в ней лишь при­сутствуют романтические тенденции, не получающие — в раннем творчестве Пушкина — принципиального вопло­щения.
Проиллюстрируем этот тезис сравнением трех редакций лицейского стихотворения «Я видел смерть; она в молчанье села. » (1816), сохранившихся в Лицейской тетради (1817), в Тетради Всеволожского (1819) и в цензурной рукописи собрания стихотворений (1825). В редакции 1825 г. мы обнаруживаем обычные общие места (стихотворение потому и озаглавлено просто «Под-ражанье») романтической музы, для пушкинской лирики этого времени нехарактерные: мотивы одиночества, упоен­ности красотой вечной природы, порыв к «тайнам гроба роковым».
Отредактированное в 1825 г. Пушкиным, руковод­ствовавшимся романтическими представлениями начала 1820-х гг. лицейское стихотворение приобрело закончен-ньй романтический характер. Однако в конце 1810-х гг. эволюция Пушкина вовсе не шла по пути форсированного романтизма. Вторжение сентиментально-нредромантических художественных вея­ний в его поэзию в то время пока еще не колеблет существенным образом преимущественно гармонического восприятия жизни, хотя именно тогда ему впервые откры­ваются сложность и противоречивость внутреннего мира человека. В ранней лирике Пушкина был запечатлен, в сущности, счастливый «жизни миг», — теперь поэт начи­нает постигать не только иные, скорбные регистры чело­веческого чувства, но и его самостоятельную ценность, и fti'o собственную (но законам сердца) жизнь.
Биографическая легенда связывает все любовные стихотворения 1816 и отчасти 1815 гг. с именем К. П. Баку­ниной. Это, вероятно, преувеличение. Точнее было бы сказать, что господствующим настроением Пушкина той норы была меланхолическая мечтательность, а это в свою очередь определило тональность его лирических раздумий. Сама по себе эта пора не была затяжной. К стихотво­рениям, посвященным «первой любви», уже в конце 1816 г. Пушкин относился с иронией:

И даже, каюсь я, пустынник согрешил,
Я первой пел любви невинное начало.
Но так таинственно, с таким разбором слов,
С такою скромностью стыдливой,
Что, не краснея боязливо,
Меня бы выслушал и девственный К(озлов).

В первом стихотворении цикла (по времени оно напи­сано позже остальных, в начале 1817 г.) автор предстает предельно разочарованным, но причина уныния не раскрыта:
Отверженный судьбиною ревнивой,
Улыбку, смех. и резвость. и покой –
Я все забыл; печали молчаливой
Покров лежит над юною главой.
Во втором стихотворении называется причина разоча­рованности — отъезд любимой; осенний пейзаж хранит дорогие следы, сама природа грустит с поэтом, но в сердце его еще теплится надежда: «До сладостной весны. Про­стился я с блаженством». Образ любимой (третье стихотворение цикла) возникает в сновидениях, но только для того. чтобы оттенить безрадостность дня («О, если бы душа могла. Забыть любовь до новой ночи»). В четвертом стихотворении возникает мотив ревности («Пускай она прославится другим. Один люблю - он лю­бит и любим»). однако ни здесь, ни в последую­щих стихотворениях этот мотив не получает развития; главной темой стихотворения становится та. которая была намечена еще в начале цикла. — бесцельность поэтиче­ского дара. коль скоро он не нужен любимой:
К чему мне петь?
Под кленом полевым
Оставил я пустынному зефиру
Уж навсегда покинутую лиру,
И слабый дар как легкий скрылся дым.

В пятом, центральном стихотворении цикла, как и следует ожидать, наступает кульминация; поэт в горести готов забыть был'". «Летите прочь, воспоминанья! Засни несчастная любовь!»
В пушкинской лирике отныне предстает возрождаю­щийся человек, обогащенный опытом жизненных испыта­ний. В ряде стихотворений конца 1810-X гг. «Желание» («Медлительно влекутся дни мои»), «К ней» («В печаль-пой праздности я лиру забывал») —уже предвосхища­ется диалектика чувств, которая столь характерна для зрелой пушкинской лирики. Недаром названные стихотво­рения неоднократно сопоставлялись с такими шедеврами. Как «Элегия» («Минувших дней угасшее веселье») и «К***» («Я помню чудное мгновенье»).
Творчество Пушкина конца 1810-х гг. имеет переход­ный характер и в силу этого менее всего поддается одно­значной оценке.
В творчестве Пушкина конца 1810-х гг. эпикурейские мотивы, звучащие даже громче, нежели в ранней лирике, получают свое место в иерархии эстетическо-нравственных ценностей, как ее представляет себе поэт.
Вообще говоря, пушкинская поэзия конца 1810-х гг. интимна по основному своему тону, рассчитана на дру­жеское сопереживание. Человек оценивается Пушкиным с точки зрения личных его достоинств, и при этом мир личности противопоставляется современным обществен­ным отношениям, которые оказываются уже ее духовных потенций:

Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской:
Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес.
А здесь он — офицер гусарский.

Замысел «Руслана и Людмилы» обоснованно принято связывать с литературной программой «арзамасских лите­раторов», выдвинувших в 1810-е гг. идею создания нацио­нальной лироэпической поэмы, что и отразилось в планах «Владимира» Жуковского и «Русалки» Батюшкова. " Известно, что Пушкин встречался с Жуковским в Петер­бурге на рождественских каникулах (1817) и, может быть, именно тогда маститый литератор подарил «ученику» свой замысел, к которому уже остыл, — по крайней мере в пре­дисловии ко второму изданию «Руслана и Людмилы» (1828) сообщалось: «Он начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея. » П. И. Бартенев сохранил предание, что юный поэт писал стихи поэмы на стенах комнаты, куда был посажен в нака­зание. Очевидно, именно о «Руслане и Людмиле» упоми­нает поэт в послании к А. И. Тургеневу (8 ноября 1817 г.) :
О продолжении работы Пушкина над поэмой в 1818 г. мы располагаем лишь свидетельствами современников. 9 мая 1818 г. Батюшков пишет Вяземскому: «Забыл о Пушкине молодом: он пишет прелестную поэму и зреет»; 14 июля 1818 г. Кюхельбекер восклицает, обра­щаясь к Пушкину:

Тебя, мой пламенный, чувствительный певец
Любви и доброго Руслана,
Тебя, на чьем челе предвижу я венец
Арьоста и Парни, Петрарки и Бояна.
В конце 1818 г. А. И. Тургенев сообщал Вяземскому:
«Пушкин уже на четвертой песне своей поэмы, кото­рая будет иметь всего шесть»
Таким образом, в конце 1818 г. поэма в составе первона­чальных четырех глав (ср. свидетельства А. И. Тургенева от 3 и 18 декабря) была доведена лишь до пребывания Люд­милы в замке Черномора — описание поля брани и битвы Руслана с Головой (вторая часть «Песни III») появилось уже после выработки нового плана. Следовательно, перво­начальный план поэмы был значительно проще, а главы намного (примерно вдвое) короче. Четыре главы, извест­ные в декабре 1818 г. А. И. Тургеневу, тематически были таковы: 1. Пир у Владимира, похищение Людмилы и отъезд героев на ее поиски; II. Встреча Руслана с Финном (глава эта была несколько доработана в начале 1819 г. ); III. Встреча Фарлафа с Наиной; битва Рогдая с Русланом (сюда был несколько позже добавлен эпизод столк­новения Рогдая с Фарлафом: возможно, для этой главы в 1819 г. предназначался и эпизод в замке двенадцати дев) ; IV. Людмила у Черномора.
При таком построении поэма была строго соразмерна по главам: в нечетных главах действуют все четыре витязя, причем в третьей главе соперники Руслана прекращают поиски Людмилы (Рогдай убит, Фарлаф, уповая на Наину, отправляется восвояси, Ратмир забывается в замке дев). Далее Пушкин попытался форсировать развитие событий (преодолевая описательность, возобладавшую в повество­вании): Руслан, уже обретший невесту, погибает. По-види­мому, предыдущие события предполагалось раскрыть позже в ретроспективном рассказе. Что же касается даль­нейшего развития сюжета, то в двух оставшихся по перво­начальному плану главах намечался рассказ об ожив­лении Руслана Финном, возвращении героя в Киев и по­срамлении изменника Фарлафа.
Поэма начата в 1817 г. в то время, когда Пушкин пре­одолевает захлестнувшие было его элегические настроения. Получившие отражение в «бакунинском цикле». Выше уже отмечалось, что в качестве своеобразной реакции на мелан­холические (и отчасти мелодраматические) мотивы в пуш­кинской лирике начинает формироваться иной лирический цикл («Послания к Лиде»), в котором торжествует гедо­низм, противопоставленный всему мечтательному, всему потустороннему. Реалистическая тенденция развития творчества Пуш­кина не может вызывать сомнений. В «Руслане и Людмиле», поэме-сказке, рисуется мир по всех отношениях гармонический. Хотя сюжет поэмы и основан на соперничестве четырех героев, хотя в конце концов торжествует главный из них. Каждый из остальных тоже по-своему утешен; нашел свое идиллическое счастье мечтатель Ратмир, прощен ничтожный Фарлаф и даже гибель жестокого Рогдая смягчена сказочным мотивом:
И слышно было, что Рогдая
Тех вод русалка молодая
На хладны перси прияла
И, жадно витязя лобзая,
На дно со смехом увлекла

Высокий зачин поэмы:
Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой

В южных поэмах Пушкина луна также будет всходить перед тем, как начаться решительным событиям, Пушкин всякий раз описание ночи приобретет местные, национальные черты: в «Кавказском пленнике» луна осветит» «белые хижины аула», в «Бахчисарайском фонтане» - «тихую лавров сень», в «Цыганах» — «тихий табор» (а впоследст­вии в «Полтаве» — «сребристых тополей листы»). Дейст­вие этих поэм в своих кульминационных моментах будет происходить именно ночью. Несомненно, что это примета романтического стиля, отражающая внимание писателя-романтика к исключительному, необычному (ночь — союз­ница преступлений и любви, мрачных дум и откровений и пр.). Но замечательно, что последний эпизод пушкинских поэм будет протекать, как правило, на фоне разгорающе­гося дня. Причем уже в первой поэме Пушкин нашел характерный тон заключительного утреннего пейзажа: «Сомнительный рождался день. На отуманенном востоке. ». Будущее предстояло в противоборстве надежд и сомнений.
Впоследствии каждая поэма Пушкина будет соотно­ситься с «преданьями старины глубокой». Ср. в «Кавказ­ском пленнике»: «И возвестят о вашей казни Преданья темные молвы. »; в «Бахчисарайском фон­тане»: «Младые девы в той стране Преданье старины узнали'. »; в «Цыганах»: «Меж нами есть одно преданье. »: в «Полтаве»: «Но дочь-преступ­ница. преданья Об ней молчат. ».
Наконец, в каждой из романтических пушкинских поэм в качестве своеобразной лирической доминанты прозвучит «национальная песня», ритмически акцентированная на фоне всего произведения.
Но все эти элементы, намеченные уже в «Руслане и Людмиле», обнаруживают свою пушкинскую характер­ность только в его южных поэмах; в самой же ранней поэме кажутся найденными вполне «случайно»: так. «песнь девы» еще никакой народно-поэтической окраски пока неимеет; почкой романтический пейзаж соседствует с фан­тастическим (сад Черномора), идиллическим (хижина Ратмира). лародииио-романтическим (замок двенадцати дев), народно-сказочным («чудная долина» с ключами живой и мертвой воды) и прочими пейзажами.
С другой сгороны, уже в «Руслане и Людмиле» мы находим предвестие и поздних реалистических пушкин­ских iio;)m. таких как «Полтава» (описание боя). «Граф lly.iiiH». «Домик в Коломне» и «Анджело» (шутливо-иро­ническая интонация, пронизывающая все повествование), «Медный всадник» (описание смятения городских жите­ля).
Романтические искания в русской литературе первых десятилетий XIX в. были важнейшей тенденцией ее разви­тия. ведущей к обогащению ее образных средств, к углубле-1Н)му тилкованию духовного мира человека. Едва ли, однако, было бы справедливым рассматривать всю литера­туру этого периода под знаком романтических тенденций. Термин «иредромантизм», в последнее время утвердив­шийся в литературоведении, нельзя истолковывать только как художественный метод, который порождает в будущем единственно романтизм. Предромантическое течение в литературе таит в себе реалистические откровения, и можно в принципе представить себе движение художника от предромантизма к реализму, как это обнаруживается в творческом пути Грибоедова например. Творческая эво­люция Пушкина, однако, складывалась иначе, — уже в начале 1820 х гг. его постигает глубокое разочарование в просветительской концепции мира.

Поделиться